Как построить лунный город и арктический поселок? Кто научит храмовой архитектуре и сохранит красоту в бетонном мегаполисе? И почему так непросто поступить в вуз, где учились не только великие архитекторы, но и не менее знаменитые Ирина Архипова, Андрей Вознесенский, Андрей Макаревич? Об этом и не только об этом «РГ» расспросила ректора уникального Московского архитектурного института Дмитрия Швидковского.Ректор Дмитрий

Философы космического города

— Дмитрий Олегович, на сайте Архитектурного института нетрудно обнаружить удивительный конкурс. МАРХИ совместно с НПО им. Лавочкина предлагает молодым архитекторам в рамках российской программы по освоению Луны, рассчитанной на 2019-2040 годы, проектировать космические «многофункциональные поселения». Хотите, чтобы студенты в облаках витали и строили воздушные замки?

— Нет, это не то что мы какие-то фантазеры. Сейчас тенденция вообще в архитектурных школах — думать футуристично. Китайцы, американцы тоже строят. Мы даже запоздали, но, думаю, быстро их догоним. Потому что на самом-то деле мы занимаемся космической архитектурой аж с 1962 года.

— Но это же такое «искусство для искусства»? И на Марсе будут яблони цвести, и города на Луне, наверное, появятся, но ведь еще не скоро?

— Нет, это абсолютно практические вещи. Я объясню. Благодаря отсутствию всяких идеологических дисциплин мы в свое время сжали фундаментальную программу с шести до 5 лет бакалавриата, после которого выдается диплом, — пожалуйста, иди на стройку. Но отучившись еще два года в магистратуре, ты по существу становишься свободным мыслителем или художником. Для этого у нас открывается все больше специальных кафедр магистратуры. Например, кафедра храмового зодчества. Или «фантастическая» кафедра архитектуры экстремальных сред — Арктики, Антарктики, космоса. Надо же людям нормально жить в той же Арктике. Там самые большие запасы газа и нефти под водой на шельфе. Нужны поселения с искусственной жизненной средой. Освоением этих новых пространств мы сейчас стали очень серьезно заниматься.

— Понятно, Арктика сейчас наше все — Россия движется туда активно, хотя на нее посматривают косо.

— Мы подписали договоры и с комиссией по Арктике (в Санкт-Петербурге, можно сказать, прямо в Смольном), и с «Роскосмосом», с НПО им. Лавочкина. Но, конечно, для нас даже более важно наше постоянное сотрудничество с различными историческими обществами, занятыми охраной наследия. Мы думаем не только о Луне, но еще и о максимальном сохранении исторической среды, где еще что-то осталось. Это как раз многим не нравится. Про космос — всем нравится, а про сохранение истории — не очень.

«Конкурс у нас стабильный из года в год, около семи человек на место, на подготовительные курсы ходит около 1500, но принять мы можем только 300 человек»

Сейчас вот подготовили проект исторической части Арзамаса. В силу топографических причин (там два холма больших: на одном стоит город XX века, а на другой — город времен от Ивана Грозного до конца позапрошлого века) можно сохранить полностью древний русский город, каким он был. Большой проект, в котором мы принимаем участие, фантастической красоты. Может быть, нас выкинут из проекта в конце концов, но проект, вот он: огромный туристическо-паломнический кластер — Саров, Дивеево, Арзамас, там больше сотни храмов, несколько монастырей, крепости, памятники природы, замечательные деревни.

— Три года назад вы организовали в МАРХИ уникальную кафедру храмового зодчества — тоже ведь не случайно. А специалисты, которые проходят эту школу, сегодня востребованы?

— Вообще храмовая архитектура очень востребована. У нас построено или восстановлено за тридцать лет 40 тысяч храмов…

— А кафедра занимается только православными храмами?

— Нет, почему же, у нас проектируют и мечети. Никто не предлагал еще спроектировать синагогу, но обращаются католики, протестанты. Хотя, конечно, главным нашим партнером в данном случае является православная церковь. Вот на днях у нас выступал митрополит Волоколамский Иларион — говорил он именно про архитектуру, и в аудитории не хватало мест для всех желающих послушать.

— Любой студент сегодня твердо знает, что деньги и рынок всесильны. Какой же смысл готовить в институте, как вы говорите, свободных мыслителей и художников?

— Это очень печально, конечно, что деньги слишком часто пока что значат больше красоты. Но знаете, у нас был главный архитектор Академии наук долгие годы — Юрий Павлович Платонов. Он построил, на мой взгляд, замечательный Музей палеонтологии. Снаружи ему не дали достроить, а внутри все удалось. Там есть совершенно замечательная лестница, где поставлены так зеркала, что возникает ощущение — и будущее, и прошлое уходят в бесконечность. Вот это должно быть символом мышления архитектора. Он должен думать не только о периоде жизни на этом участке земли, когда на нем были люди, он должен думать о природе, о ландшафте, о том, что сформировалось, может быть, миллиарды лет назад, и о том, что будет здесь еще через века. Я абсолютно убежден, что такое путешествие по пространству и времени есть суть мышления архитектора.

«С начальной школы готовиться к поступлению в МАРХИ не обязательно, но года два обязательно нужна специальная подготовка, иначе потом, даже если поступишь, будет одно мучение»

— А учите ли вы своих «художников и мыслителей», как, например, понравиться заказчику? Но не угодит архитектор заказчику — и все, плакали его идеи. А если заказчик — далеко не мыслитель? Если его волнует не туманное прошлое и будущее в зеркале Музея палеонтологии, а свой маленький интерес?

— Это, конечно, задача сложная, но мы пытаемся этому учить, в институте есть специальная кафедра менеджмента. Конечно, у нас получается, что заказчик как бы может все. Нужен закон об архитектуре, чтобы действовать в каком-то разумном поле, а не на бюрократическом рынке. Но вокруг этого закона столько разговоров уже ушло в песок, что как-то уже устали и говорить. Во многих законах европейских стран заказчик, кстати, как раз ограничен в своих прихотях. Мой приятель-архитектор в Англии решил построить себе дом. Надеется, что согласования займут хотя бы года два. Собственный дом, на своей земле, он сам архитектор, сам и заказчик, но он должен доказать, что постройка не уродует ландшафт, что это безопасно для жизни, что он никому не мешает… Очень непросто. А у нас, если нельзя, но очень хочется, все можно обойти: на то, как говорится, есть иные средства. К сожалению. Так что сегодня архитектору важнее, наверное, не столько понравиться заказчику, сколько воспитать его. Это, пожалуй, главная цель архитектора. Если не удается найти хорошего заказчика, надо попытаться его воспитать.

— Но тут ведь открывается огромная социальная проблема — воспитание общественных вкусов. Не говоря уже, конечно, о мозгах. Без умных заказчиков трудно делать города и краше, и человеколюбивей?

— Не секрет, что гениальная архитектура и возникает только тогда, когда соединяются способный архитектор и талантливый заказчик. Я всю жизнь занимаюсь историей Екатерины II — вот это был заказчик, который понимал все и который думал значительно дальше архитекторов. Возник вопрос: покупать ли римскую мозаику для павильона Вечерняя зала в Царском селе? И она ответила: знаете, для такой вещи, которой пользовался римский император Клавдий, а теперь я, императрица Всероссийская, и которой кто-то будет пользоваться еще через две тысячи лет, для такой вещи не жаль 664 цехинов (золотых монет, ходивших в Венецианской республике до конца XVIII века. — Прим. ред.). Екатерина II была заказчиком, который думал о будущем. А это, конечно, для архитектора самый большой подарок.

— И все же мудрости одного руководителя для счастья архитектора, видимо, все-таки маловато?

— Конечно, качество архитектуры во многом зависит от состояния экономики. Важно, чтобы экономика все-таки развивалась быстрее, чтобы сохранялся и сильный государственный интерес, и не менее сильный частный интерес: ведь именно благодаря многочисленным меценатам появились когда-то особняки Шехтеля или других великих мастеров модерна. И те же меценаты Морозовы, Щукины, Рукавишниковы — а они в основном были старообрядцы — не только покупали Пикассо и Сезанна, но и строили в своих особняках старообрядческие молельни в стиле ар-нуво.

— Типовое проектирование у нас ассоциируется с хрущевками, а оно, как я узнал из ваших же публикаций, появилось еще при Александре I. Сегодня вот хрущевки стали ругательным словом, а когда-то были счастьем для переселенцев из коммуналок. Это ведь заколдованный круг. Сегодня новые стандарты и новые типовые кварталы. На фоне прежних пятиэтажек — просто мечта поэта. А лет через 10-20 мы будем смотреть на них, как смотрим сейчас на хрущевки?

— Наши типовые постройки сейчас вышли более-менее на мировой уровень. Постройки, а не среда. Среда — это вещь другая, о ней разговор особый. Она связана больше с историей, с природой. Что касается построек, мы приблизились к мировым трендам усредненной архитектуры. Выдающиеся памятники современной высокохудожественной, высокотехнологичной архитектуры появляются редко. Но это ведь очень спорная вещь — надо понять, что нам нужно. Какими мы хотим видеть себя и мир вокруг нас. В Музее современного искусства в Бильбао представлен Фрэнк Гери — там такая консервная банка, смятая будто ударами стихийных сил. Нужно ли это, нам пока неясно.

— А наши отечественные строительно-архитектурные традиции не помогут?

— Часто говорится о том, что надо опираться скорее на наследие русского авангарда. Тем более что в будущем году сто лет ВХУТЕМАСу, великой школе, из идей которой, между прочим, и родился современный облик мира. Позже через немецкий Баухауз, через миграцию профессоров Баухауза в Соединенные Штаты уже после войны эти идеи распространились повсюду. Но родилось-то все здесь, у нас, в определенных исторических условиях, в определенном художественном климате, совершенно уникальном, российском, драматическом. На этом невероятном накале чувств — Серебряного века, революционных страстей — и сохранилось в классической науке. Конечно, эта удивительная смесь и сегодня может создать великое новое архитектурное искусство. Но как это будет,пока мы ставим многоточие.

— Выходит, что пока у общества нет ответов на вопросы сущностные — куда мы идем, что нам нужно и в чем наша вера, и в архитектуре будут оставаться многоточия?

— В России постоянно эпохи идут на разрыв. И сейчас тоже, мне кажется, мы, как всегда, разрываемся между разными временами — между будущим, которое неизвестно, но которое очень хочется предугадать, и прошлым, прежде всего советским. Пока те дома, которые строятся, — это все-таки во многом результат советского мышления. Я бы назвал их не типовыми, а новыми скучными домами. Вряд ли они будут без конца удовлетворять публику или девелоперов, или кого-то еще.

Не вижу ничего плохого в советском мышлении, но для создания какой-то новой красоты и мышление нужно современное. Взрывное, новое совсем. Мы пытаемся это внушить нашим студентам.

— И как, успешно?

— Знаете, у нас все любят на что-нибудь жаловаться, и я не исключение. А вот пожаловаться на наших студентов я не могу. Среди них сегодня есть не просто очень способные, у некоторых, мне кажется, есть задатки по-настоящему гениальных архитекторов.

Династии и испытатели природы

— Кругом все говорят, как молодежь деградирует, как уровень абитуриентов упал. А вас послушать — все совсем не так?

— Нет, в чем-то, конечно, уровень упал, просто по работам наших студентов этого не скажешь. Вот, посмотрите, новые врата в Дивеево. Вот реконструкция Арзамаса. Прекрасные проекты.

— Так ведь к вам, говорят, и попадают в институт только избранные. Правда ли, что для того, чтобы поступить к вам, нужно готовиться чуть ли не с начальной школы?

— С начальной школы не обязательно. Но года два готовиться обязательно нужно. У нас целая система подготовительных курсов. На них учатся около полутора тысяч человек, а взять мы можем 300. И конкурс у нас из года в год стабильный — около семи человек на место. Китайцы, кстати, готовы были присылать по 400 абитуриентов — у них в Пекинский архитектурный конкурс немыслимый, две тысячи человек на место. Но мы можем взять только десять, да и то после года обучения русскому языку и рисованию у нас.

Без специальной подготовки невозможно и русскоязычным школьникам. Даже если экзамены сдашь, потом учиться не сможешь. Не умея рисовать особенным классическим образом, не умея чертить, это будет одно мучение. Я и сам готовился когда-то три года. И с рисованием у меня было плохо, но научили в конце концов. Сумел даже — сам удивляюсь — довольно прилично нарисовать на экзамене голову Венеры. Видимо, со страху. А композиция у меня всегда шла очень хорошо.

— Ну у вас-то как раз не было, видимо, проблемы выбора, вы же выросли в семье архитекторов?

— У меня проблема выбора была, это у моих родителей ее не было. Я вообще хотел быть историком, в детстве думал — палеонтологом. Но меня подвергли самой суровой подготовке. С трех лет целенаправленно возили по архитектурным памятникам. Лет с восьми папа стал заставлять описывать на бумаге свои впечатления от этих поездок. К концу школы я уже понимал, что деваться некуда. Готовился в МАРХИ, как и дети всех наших знакомых архитекторов. Мои папа с мамой тоже здесь учились. Папа преподавал, но только по совместительству, — он всю жизнь проработал в Институте истории искусств, нынешнем Институте искусствознания. По проекту дедушки, к примеру, построен банк в Новосибирске, там сейчас мэрия находится. Мамин отец, Николай Яковлевич Калмыков, построил Большой каменный мост у Кремля…

Архитектура вообще с древних времен профессия династическая, семейная. У меня сейчас аспиранты и дипломники, за которыми по 3-4 поколения выпускников нашего института.

— Все-таки зачем столько мучений, для чего сегодня сидеть над чертежами, выводить тушью линии, зачем рисовать классические головы, если все это можно заменить какой-нибудь компьютерной программой?

— Знаете, мне страшно повезло, потому что я еще застал эпоху, когда в институте преподавали представители настоящего русского авангарда. Я учился у Михаила Александровича Туркуса, одного из архитекторов, входивших в АСНОВА, Ассоциацию новой архитектуры, одно из самых радикальных направлений в архитектуре русского авангарда. Он у нас преподавал проект и композицию объемного пространства, и это было не просто интересно, это было упоительно. Он мог целый день сидеть с одним студентом над одним проектом, передвигая три коробочки. И при каждом минимальном движении что-то менялось в пространстве, какие-то проявления ритма, смещения осей и масс. И эти ощущения оставались на всю жизнь.

Чувство пропорции — главное, что нужно архитектору, чувство композиции в архитектуре субъективно и лично, как и в музыке. И классическому рисованию нужно учиться, потому что архитектору нужно ставить руки. Даже точнее, не руки, а что-то надо поставить в глазах, в мышлении. Сначала научиться думать самому, а потом уже позволить компьютеру думать за тебя.

— Вы говорите, что архитектору, как и композитору, нужно ставить руки. А вот великой Ирине Архиповой в МАРХИ поставили не только руки, но и голос. Насколько известно, жена выдающегося архитектора Жолтовского, пианистка Ольга Аренская, организовала в институте вокальный кружок, куда Архипова и поступила. В итоге среди ее достижений остались не только Финансовая академия на проспекте Мира, но и ария Кармен в Большом театре. Поворот судьбы удивительный.

— А самое удивительное, что этот кружок до сих пор у нас существует. Он существовал и до Архиповой, у нас сохраняется хроника этого художественного кружка. Архиповых у нас, конечно, теперь не так много, но, может, еще будут… У нас программа очень разнообразная. Архитектурное проектирование, конечно, это главное. Но из МАРХИ, скажем, вышли многие выдающиеся конструкторы-расчетчики, доктора искусствоведения, известные полиграфисты или художники книги, начиная с Саввы Бродского и кончая Ирой Тархановой. Наши студенты сейчас доминируют в рекламе — и уличной, и на телевидении. Есть очень самобытная кафедра дизайна, они построили себе целый городок на Севере в заброшенной деревне, делают мебель и стараются исходить в своем дизайне из народных мотивов.

— Известно, что с МАРХИ связаны имена Пастернаков — отец поэта был во ВХУТЕМАСе, а брат Бориса Пастернака, Александр Леонидович, преподавал уже в Архитектурном. Дальше — и поэт Андрей Вознесенский, и рок-музыканты: Алексей Романов из группы «Воскресение», Андрей Макаревич… Нынешние студенты что-нибудь об этом знают?

— Да, отец Макаревича, кстати, был другом моих родителей. Не забудьте, и кинорежиссер Георгий Данелия закончил наш институт… У нас лет 15 существует музей со своими фондами, там все это, конечно, открыто для всех.

— Вы — почетный профессор многих мировых университетов, у вас множество званий и титулов. Но подскажите — грешен, не знаю, — что такое Общество испытателей природы, в котором вы тоже состоите?

— Это, между прочим, самая старая московская ученая организация. Появилась она в 1805 году, по указу императора Александра I. Общество занимается очень много, помимо прочего, садами, и я ведь всю жизнь изучаю историю садов. Одно из самых популярных мест в Москве — на уровне Третьяковки по посещаемости — Аптекарский огород на проспекте Мира. Первый проект по превращению его в то, чем он сегодня стал, был сделан мной. Исполнено, конечно, далеко не все. Но там как раз базируется московское Общество испытателей природы… И еще, к слову: сейчас выходит моя книжка «Английская архитектура XVI-XVIII веков», где рассказано как раз о главных английских садах.

— У вас немало книг, посвященных вашим любимым европейским и российским городам и памятникам архитектуры. А можете сказать, какой в идеале вы хотели видеть свою страну, свою Москву?

— Чего бы мне хотелось больше всего — вернуться к тому состоянию, которое описали Верлен и Кнут Гамсун, побывавшие в Москве перед самой Первой мировой войной. Оба они сходились во мнении, что такой красоты города не видели прежде — сотни куполов, золотых или небесной лазури со звездами, деревья в инее. Люди, живущие в такой красоте, неизбежно должны заниматься творчеством, и это должно у них хорошо получаться. Чем красивей будет архитектура, тем ярче жизнь, ярче творчество во всех областях — вот я о чем. Это однозначная закономерность. Среда обучает нас лучше, чем самая прилежная школа.

Справочная информация «РГ»


МАРХИ — Московский архитектурный институт — родился, согласно тогдашним декретам, в 1933 году. И все-таки ему в этом году исполняется два с половиной века. Уникальный вуз, как главный хранитель российских архитектурных традиций, ведет 250-летнюю историю от самой первой спецшколы, созданной при Елизавете Петровне в 1749 году князем Дмитрием Ухтомским.

С 2007 года возглавляет МАРХИ ректор Дмитрий Швидковский. Доктор искусствоведения, вице-президент Российской академии художеств, заслуженный деятель искусств РФ, член Лондонского Общества древностей (старейшей английской академии), Европейской академии наук и искусств в Зальцбурге.

Кстати, 14 мая Дмитрий Олегович отметил свое 60-летие, с чем мы его тоже поздравляем.

Беседовал Игорь Вирабов.


МОСКВА, «Российская газета»
12

Источник: arms-expo.ru